Вход

Забыли пароль?

Галерея


Март 2019
ПнВтСрЧтПтСбВс
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031

Календарь Календарь

Последние темы
» Валдис Крумгольд
Чт Сен 27, 2018 3:13 pm автор -saulite-

» Слышишь ли ты
Сб Мар 10, 2018 3:22 pm автор -saulite-

» Откуда к нам пришла зима
Чт Янв 05, 2017 5:34 pm автор -saulite-

» ЛЮБОВЬ
Вс Окт 30, 2016 1:43 pm автор -saulite-

» Моресоль - глаза в глаза
Чт Сен 15, 2016 8:43 am автор -saulite-

» Я обнял эти плечи и взглянул
Чт Май 12, 2016 2:40 pm автор -saulite-

» Надпись на книге
Ср Ноя 11, 2015 9:42 am автор -saulite-

» Сохрани мою тень.
Пт Май 15, 2015 7:34 am автор -saulite-

» Представь, что война окончена,
Пт Май 08, 2015 9:05 am автор -saulite-

» Топилась печь. Огонь дрожал во тьме.
Чт Янв 01, 2015 4:46 pm автор -saulite-

» Точка всегда обозримей в конце прямой.
Пт Сен 05, 2014 10:21 am автор -saulite-

» Эразм Роттердамский
Вт Июл 22, 2014 9:39 am автор -saulite-

» Сумев отгородиться от людей
Вт Июл 15, 2014 12:55 pm автор -saulite-

» ЭКЛОГА 4-я (зимняя)
Пн Фев 24, 2014 10:38 am автор -saulite-

» Представь, чиркнув спичкой, тот вечер в пещере
Вт Янв 07, 2014 9:53 am автор -saulite-

» Я слышу не то, что ты говоришь, а голос.
Вс Дек 22, 2013 5:52 pm автор -saulite-

» Зимним вечером в Ялте
Вт Дек 03, 2013 6:16 pm автор -saulite-

» В воздухе - сильный мороз и хвоя
Пт Окт 11, 2013 4:24 pm автор -saulite-

» Прошел сквозь монастырский сад...
Чт Сен 12, 2013 1:54 pm автор -saulite-

» Уезжай, уезжай, уезжай...
Чт Авг 29, 2013 1:19 pm автор -saulite-

Поиск
 
 

Результаты :
 


Rechercher Расширенный поиск

Flag Counrer
Free counters!
География форума
LiveInternet

Лакшми (проза, рус.)

Перейти вниз

Лакшми (проза, рус.)

Сообщение автор Моресоль в Вт Авг 23, 2011 7:10 pm

Он не любил кофе в постель и ложь в глаза.
Он пил только чай и лгал только по телефону.
А лгать ему приходилось часто. Так случается с теми, у кого есть жена…
И когда уж приходилось, он становился хмурым и лгать уходил в другую комнату. А потом его от себя тошнило, и, запершись в туалете, он блевал всей своей ложью и всей их любовью. Возвращался с зеленым лицом и молча ложился рядом, запрещая говорить и плакать.
Он считал, что трех лет в конечном счете достаточно, чтоб отучиться говорить и плакать…
…так она и проспала эти три года – без слов и без слез. И снился ей все один и тот же кошмар про то, как она обожает этого мужчину.
Он пришел к ней с клыком сибирского медведя на шее и с кольцами о чудных надписях на каждом пальце. У него узкие восточные глаза и неуместно белые пряди в безупречно черных волосах. Он снимал головную боль прикосновением, его розы не вяли по три недели, он умел заговорить воду в чайнике так, что она никогда не закипала. Он привозил вина с тончайшими привкусами, пряности с невероятными запахами и замысловатыми названиями, он готовил ужин, разговаривая с ножами. А когда с трапезой было покончено, он обувал ее в туфли на каблуке кружил по всем комнатам медленно, с чувством, наслаждаясь, выжидательно наблюдая, с удовольствием любуясь.
Он никогда не целовал ее первым, его руки никогда не дрожали от вожделения, он не срывал с нее одежд, он никогда не спешил увести ее в постель. И ему не пришлось расходовать даже половины своего терпения, пока все это за него она сделает сама.
А когда она засыпала, он водил беличьей кисточкой ей по спине и писал вдоль позвоночника «Я тебя люблю» невидимыми китайскими иероглифами, и на утро там вырастали крылышки.
Утром он пропадал, и крылышки до обеда увядали. А если им удавалась побыть вместе в выходные, то вырастали так, что в понедельник их приходилось подстригать.
Жить с крыльями, кстати, неудобно совершенно. Ехать, например, за рулем неудобно или сидеть в офисном кресле, или бродить по супермаркету… Можно, конечно, замять их под жакет, можно распустить волосы… но все же хочется как-то без них. Это как в набитом трамвае кататься с развернутой душой…
Что же касается жены, то была она у него не прямо тут и сейчас, а далеко за морем и в слегка отдаленном прошлом. Он честно сказал ей об этом сразу… ну или почти сразу. После второй или третьей ночи.
Так он и сообщил: имеется, мол, супруга, и она ему ничего плохого не сделала.
Мол, как вообще вы, девушка, могли подумать, что такое счастье ничейное просто себе на дороге упало и валяется...
Ну, может быть, не совсем так сказал, но в этом ключе. Не важно.
Ей сразу, конечно, стало дурно, но виду не подала. Жаль было только, что момент для этой сногсшибательной новости он выбрал, мягко говоря, не подходящий. Она собственно вышла из ванной в полотенце и с другим – на голове, без макияжа, не красивая и, очевидно, смотрелась очень жалко. Вот нет же было сказать это, когда женщина нарядная и страдание ей так к лицу. Тоже идиот, что тут поделаешь…
Она лишь боковым зрением уловила миг, когда ловушка за ней захлопнулась, сердце взвизгнуло и сжалось тоскливо – по-па-лась!.. И потом уже вертись по клетке сколько угодно, перебирай коготками звонкие прутья, замирая, задыхаясь, хоть вяжи от скуки морским узлом свой собственный хвост – судьба твоя предрешена и скоро за тобой придет.
Он уже сделал на лице ту вежливую отрешенную мину, с которой мужчина готовится перенести неизбежную женскую истерику, однако она каким-то усилием истерику не устроила. Тихо присела на диван и вроде как даже улыбнулась.
- Хорошо. Давай просто побудем вместе до тех пор, пока это возможно.
И, представьте себе, они таки побыли вместе, как она и сказала, пока это было возможно, хотя любому нормальному человеку сразу было видно, что это не возможно по определению.
У них, знаете ли, были такие принципы, у каждого, конечно, свои. У него – его восточные, у нее – принципы того типа, что, в принципе, в любви не бывает никаких принципов. Словом, несколько раз они друг друга принципиально чуть не убили. И один раз даже она – себя.
А было так: в одну новогоднюю ночь он не пришел и вообще пропал, а она, дуреха, надела маленькое черное платье, чулки, туфли и тоже принципиально вскрыла себе вены, как и полагается, в горячей ванной, предварительно перебив и растерзав в квартире все, что было возможно разорить.
Однако в какой-то момент, уже лежа в слабом растворе собственной крови, вспомнила о порножурнале, выписанном на имя соседа сверху и ошибочно попавшем к ней в ящик. Понять, что это, сходу было невозможно, пока не сорвешь с него упаковку, а сняв упаковку, отдавать соседу уже было неудобно. Словом, он где-то валялся у нее, и сейчас ей стало очень неловко при мысли, как полиция, учинив обыск, найдет его.
Она выползла из ванной, и, пережав вену, пошла искать этот идиотский журнал, найдя, долго думала, куда бы его деть, поскольку полиция, она ж такая, она не брезгует ничем вплоть до мусорных баков. Нести его куда-то зимой по снегу в мокром платье, с которого ручьями стекает красная жидкость, не представлялось возможным, а переодеваться – это было уже, ей-богу, выше ее сил.
В конце концов, она беспомощно разрыдалась посреди разоренной своей обители с этим журналом в руках, понимая, что остается жить, в сущности, случайно, из-за какой-то дурацкой мелочи. Позвонила в скорую и впредь зареклась кончать самоубийством, поскольку для того, чтоб уйти из жизни порядочно, нужны, оказывается, хоть какие-то более-менее мозги.
Где был он в это время, знал только его Будда. Но ему, безусловно, тоже было нелегко.
Это, знаете ли, совершенно неприятно, когда с одной стороны – супруга, которая, как ты ни крути, а таки ничего плохого тебе не сделала, а с другой – вот это что-то, абсолютно сумасшедшее, то безгранично мудрое, то тупое и злое до бесконечности, то непостижимо верное и готовое на коленях ползти за ним по снегам глубокой тундры в пожизненную ссылку (таких, казалось ему, уже давно не делают), то вдруг упрямо дымящее в лицо ему, некурящему, своей омерзительной сигаретой, не поддаваясь ни на какие мольбы бросить курить.
Ну что ей стоило, женщине, способной ползти за ним по снегам тундры в пожизненную ссылку?
И что уж совершенно не весело, надо полагать, так это в такие свои уже не двадцать лет вдруг осознавать, что, собственно говоря, это и есть твоя первая в жизни любовь.
Он заявлялся, видел ее, понимал, как все это безнадежно, и тут же рвался уходить, злой на все на свете. Она хватала его за руки, плакала, говорила глупости, обещала счастье. Ему от этого становилось еще более тошно, он бросался прочь. Она звонила, рыдала в трубку, хотела каких-то объяснений. Она была влюблена и, главное, свободна и ничего совершенно понять не могла. Он не мог ничего ей объяснить, он не мог понять, что собственно надо объяснять и как можно чего-то тут не понимать. Он бросал трубку и отключал телефон, а она выла от бессилия. Она приезжала, он гнал ее от себя, распахивал перед нею дверь, она отказывалась уходить, они орали друг на друга, она хлестала его по щекам, он плескал ей воду в лицо, она стаскивала мокрую кофту, он метался из угла в угол, она неподвижно сидела, голая, и мерзла, он брал ее за плечи, прижимал к себе до полуудушия и укладывал спать, умоляя, чтобы только она не плакала и ничего сейчас не говорила.
…А когда нельзя ни говорить, ни плакать, остается только обнимать. И она осторожно клала руку ему, уже спящему, совершенно прекрасному, на грудь, а та казалась мертво-белой на его бронзовой коже. Целовала дракона на его левом плече и писала ногтем «Я люблю тебя» кириллицей на солнечном сплетении, где на утро вырастало мучение.
Он спал и каждые тридцать семь секунд вздрагивал от своих страхов, а она их отсчитывала. Он спал, и ему снился все тот же кошмар про то, как сильно он любит эту женщину.
А она лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, полный ненастоящих созвездий и цветных метеоритов, и ей мерещился розовый торшер из ее детства и свет в окне ее дома, покинутого навсегда в другом полушарии… сиреневые скалярии, задумчиво плывущие по предрассветному небу… все ее бесконечные письма к маме, которые она никогда не напишет… смытые лица всех мужчин, за которых она почему-то не вышла замуж… имена всех нерожденных детей, которыми она никогда не была беременна… и вдруг – божественная его супруга, Лакшми восточного воспитания, которую он страстно сгребает в охапку соскучившимися руками… а под конец – доктор Фрейд в пыльной фуфайке плюется страшным матом, пробираясь сквозь ее невероятное подсознательное…
Трудно определить, кто там из них больше сходил с ума. Он раз за разом отшвыривал ее от себя, она, устав приходить, пропадала, уезжала с кем-то куда-то, предаваясь скорбным изменам, он бесился, круша все вокруг себя в пьяном беспамятстве, находил ее и клал ей голову на колени. Она сидела молча, зарывшись ледяными негнущимися пальцами в его длинные волосы, и боялась пошевелиться. Он все говорил, что скоро уедет, она говорила «хорошо» и целовала его в лоб. Он покупал билет к своей Лакшми и сдавал его обратно. Он говорил ей, что не может с ней быть, она отвечала «да ладно тебе» и, обхватив его руками, в каком-то забытьи прижималась к нему, теплому, щекой, куда попало, зажмурившись, тыкалась носом ему под мышку по-щенячьи, прятала лицо в его руки, целовала в ладонь, где линию здравого смысла перечеркивает линия судьбы, и ему чудилось, словно она целует его в открытое сердце.
Он говорил:
- Я могу сделать так, чтобы ты все забыла. Хочешь? Только ты скажи.
- А ты забудешь? – спрашивала она.
- Нет, сам для себя я этого сделать не могу. Хочешь, я так сделаю?
Она качала головой.
В сущности, в один момент ей стало даже как-то все равно, что он говорит и что делает. Она словно окаменела в пространстве с глупой машинальной улыбкой на лице, со всем соглашалась, лишь бы увильнуть от ссор, только чтобы не тратить на них времени. Она не слышала уже вообще ничего, кроме тиканья механизма обратного отсчета, и ей только хотелось, закрыв глаза и залив себе уши воском, забыться и насладиться им без остатка, захлебнуться этим ядом и умереть в летаргии, не приходя в сознание.
А он недоумевал. Он не понимал, почему, сказав так много всего, она ни разу не сказала «останься». Нет, конечно, не надо думать, что он остался бы, просто почему-то, во что бы то ни стало, ему очень хотелось, чтобы она это сказала.
Он оттолкнул ее опять, на самом деле грубо и больно, с тем, чтобы отделаться наконец от всего окончательно. И она пропала. Не вернулась ни через двадцать минут, ни через две недели. Он позвонил ей сам через месяц, уже затерзав себя до предела, стоя у зеркала, чтоб у самого не оставалось сомнений, что он действительно это делает. Но ему никто не ответил.
Тем временем божественная Лакшми из поднебесья все присылала невпопад довольно наивные письма, в которых неизменно сквозила убийственная детская вера в соответствующую божественность ее супруга. То ли она была слишком божественна, чтоб опуститься до банального уровня событий, то ли землю затянуло тучами, и со своей божественной высоты она не могла разглядеть происходящей драмы.
Потом он уже даже забыл, сколько прошло времени, так все вокруг завертелось в беспробудном веселье. Проснувшись однажды в темноте под дикий грохот, он обнаружил себя вроде как на своей постели, кажется, даже одетым. Где-то неподалеку, за какой-то стеной все еще орали песни и звенели посудой. За окном шумел ливень, и прокатывались оглушительные громы. Кто-то сидел рядом с ним на кровати. Он сел, поморщился от звона в голове и, с досадой закрыв глаза, лег обратно. Вдруг опять сел и протянул руку в пустоту.
- Я лишь прикоснусь к тебе, ладно?
Его молча взяли за руку и повели из комнаты. Он шел, зажмурившись, спотыкаясь о пороги и оступаясь на лестнице, и очень боялся открыть глаза, потому что в сущности тот, кто вел его, мог быть кем угодно из веселящейся за стеной компании соседей и гостей. Кто-то вывел его на улицу под ледяной ливень, и, повернув его руку ладонью вверх, поцеловал, слово в сердце.
- Я хочу, чтобы мы оба с тобой сейчас простыли, заболели и умерли в один день.
Однако, к сожалению, они не заболели и не умерли. Утром он судорожно вскинулся и, едва одевшись, помчался за билетом на «как можно скорее». В какой-то истерической спешке они оба кое-как закидывали в чемоданы его вещи, он то и дело бросался обнимать ее, осыпая поцелуями, шептал что-то несуразное, нелепое, невозможное…
-… так надо, ты же все сама понимаешь, ты умница, ты моя любимая девочка… сейчас так надо… а я вернусь, и все будет совсем по-другому, вот увидишь… все будет хорошо… ты только должна мне верить… и не думай ни о чем плохом, ладно?.. смотри, я купил тебе рыбку… замечательная рыбка, она может жить даже в ложке воды… она как ты – ей почти ничего не нужно… а я вернусь обязательно, очень скоро, до зимы, еще трава будет зеленой, ты даже соскучиться толком не успеешь… ты же видишь, я почти ничего с собой не беру… о, гляди, шарф, который ты связала… я его надену завтра… только, послушай, я не хочу чтобы ты меня провожала, я даже вообще не буду с тобой прощаться… там будет куча людей, ты же знаешь, родственники, мои, ее… не надо тебе там быть… знаю, ты все у меня понимаешь… ты моя самая замечательная…
Был яблочно-зеленый рассвет на пристани. Зеленая туманная изморозь. Это была уже почти весна. Она стояла в красном пальто с огромными черными пуговицами, и ветер таскал его полы, беспардонно распахивая, раздевая. Она стояла там глупым оловянным солдатиком и от замерзания млела, примороженная каблуками к брусчатке. Левой рукой в тесной перчатке подносила сигарету к тонким и злым своим губам, правую – в карман. А душа, покинувшая ее, сжалась комком у какой-то стены на расстоянии девяти взмахов крыльями и молилась за нее.
Она всегда знала, как это все будет, знала, что ей к нему даже не подойти, но почему-то все равно пришла.
Стена суетливых тел бросалась на него с прощальными объятиями, откатывала и снова захлестывала. Он дежурно улыбался рассеянным невыспавшимся лицом, беззвучно-смято шевелил губами, обнимал все подряд, не ощущая прикосновений.
Он оказался рядом с ней как-то необъяснимо неожиданно. Щелкнул пальцем у нее перед носом. Улыбнулся. Воспаленные красные глаза, побелевшие от холода губы, а на лбу и на висках – серебряные отпечатки ее вчерашних поцелуев.
- Ты не должен подходить ко мне, - Она встревожено взглянула на толпу за его спиной.
- Они не видят. Я отвел им глаза.
- Чего?
Громкоговоритель выплюнул в зеленый воздух строгие слова об отплытии.
- Ну, это несложно. Я научу тебя. Когда вернусь… Замерзла? - Он обнял ее полами своего пальто, она уткнулась носом ему в грудь и, насколько хватило легких, вдохнула его запах, - Что же ты делаешь, девочка, скажи? Я же просил, - шептал он тихо-тихо, - Ну зачем ты пришла, а? Хочешь совсем надорвать мне сердце? Давай теперь сделаем так: я сейчас разомкну руки, и мы оба вместе отвернемся и уйдем. И ты ни разу не посмотришь мне в спину, ладно? Дома ты покормишь рыбку и сделаешь себе чаю, того, с белыми цветами, на второй полке в шкафчике, ладно? И помни, что ты моя любимая девочка, поэтому ты не будешь плакать, и тебе больше никогда не будет больно… потому что ты моя любимая девочка, запомнила?… и ты больше никогда не будешь плакать… ты моя любимая девочка…
Она очнулась, вздрогнув, открыла глаза, растерянная и одинокая, когда ее уже до нитки растрепало ветром. И сразу вспомнила, что первым делом нужно покормить рыбку и выпить чаю с белыми цветами.
Она стояла все там же и все так же, глупо прижимая руки к груди, подавшись вперед, из холодного воздуха жадно втягивая ноздрями призрачное воспоминание его запаха. Но вокруг уже были другие люди, безучастной толпою обходившие ее, огибающие то место, где она стояла, словно заколдованное.
Ей в уши внезапно ворвались их голоса, нахлынули звуки, шарканье десятков ног, портовый гул, механический шум, рокот, железный скрежет. Многолюдье мира вдруг навалилось и захлестнуло своим тяжелым присутствием, обжигая холодом и окатывая безразличием.
И только ласково улыбающееся нездешнее лицо многорукой Лакшми смотрело на нее со всепрощающей безграничной нежностью, а ее бесчисленные невероятно прекрасные руки медленно сматывали ниточку, все дальше и дальше уводя от нее по волнам крохотный кораблик, уже просто еле различимую точку, ее растворяющееся на горизонте невозможное счастье.
Моресоль
Моресоль
Admin

Сообщения : 412
Дата регистрации : 2011-08-22
Возраст : 38

Посмотреть профиль http://shell.forumbook.ru

Вернуться к началу Перейти вниз

Вернуться к началу


 
Права доступа к этому форуму:
Вы не можете отвечать на сообщения